Короткие, но пронзительные воспоминания одного из тысяч сталинградских детей Евгения Борисовича Злобинского повествуют не о жестокой битве на Волге. Он рассказывает о судьбе своей семьи, бежавшей из огненной крепости осенью 1942 года. Слишком мал был он в то военное лихолетье, чтобы запомнить пугающую картину горящих улиц и бушующее от бомбёжек небо. Ему не было ещё и четырёх лет, но его брат и сёстры были постарше и никогда не забыли эти страшные образы города и долгие месяцы скитаний по дороге вместе с матерью в поисках пищи и крова. Отец находился в это время на фронте.
«Родился я на Волге, в Сталинграде, в морозную декабрьскую ночь. Нас было пятеро, из них я самый младший ребёнок. Страна моя победными шагами встречала 1939 год. А где-то там, на западе в рейхстаге фашисты намечали план войны, хотели всю страну стереть с лица земли. Начало войны я не помню, знаю только, что это было воскресенье, я стоял в детской кроватке с высокой спинкой, а с тарелки радио звучала музыка. В октябре 42 года мы уходили из Сталинграда пешком. Бомбы сыпались на нас, взрывы вокруг, но мы укрывались. Через Волгу мать нас не отправила, а шли мы вдоль Волги, вверх, куда уходили линии железной дороги. Душевного отношения к нам со стороны людей не было, все жили впроголодь, а тут еще беженцы шесть человек, это не имело значения. Нам встречались люди зажиточные, но жадные, а вот простой люд делился последним, если имел что – то. Через какие города, поселки мы проходили, я не помню, и никто мне не рассказывал, как перешли линию фронта. Спали мы то в лесу, то в степи и кормились подаянием. Помню, что мы жили в какой-то комнате, нам предоставили её, т. к. хозяйка была в тюрьме, но она пришла и нас выгнала. Мы все время шли против течения Волги. Потом второй раз нам предоставили комнату, а где и в каком городе не помню, но к нам приехал брат отца дядя Фима. Он привез ржаных сухарей. Затем мы оказались в Мелекессе (с 1972 г. Димитровград) Ульяновской области, стали жить в каком – то селе недалеко от города.
Я был устроен вместе с сестрой Нелей в детский сад. Мы жили у какой-то чужой бабушки, которая нас приютила. Не могу сказать, работала ли мама, и как мы жили. Сестра Майя пошла в школу, но зимой в связи с тем, что обуви у нее не было, она перестала ходить. Весной и летом сестрёнки ходили и просили подаяния. Этим мы и жили. Когда я был в садике, ко мне приходила мама. Помню, она принесла морковку, которую я грыз с удовольствием, но со слезами, так как хотел обнять маму, а ее не допускали ко мне. День Победы тоже не помню, потому что в селе никакого торжества не было. Потом мать заболела туберкулёзом. Буся, старшая сестра отвезла её на тачке в больницу. Знаю, что это было летом, я игрался на улице, кормился зеленью и увидел, что какая-то женщина подошла к старушке, говорила что-то, я услышал, что мать умерла. Уже к вечеру этого же дня Буся и Яша (старший брат) шли после работы домой, и я плача бежал и сказал им, что мама умерла. Потом Буся, Яша, Неля, Майя и я пошли в морг. Мама лежала на полу, накрытая марлей и во рту у нее были белые червячки. Когда её похоронили, местная власть нам выделила материал, из которого Майе, Неле и Бусе сшили платье, а мне шорты и рубашку. Выделили муку и мед, бабушка сделала блины, и я с удовольствием наелся блинов и меда, потом бегал и хвастался, что у нас есть, что кушать. Спустя некоторое время постоянно на завалинках лежал теплый кусочек хлеба, и меня отправляли брать этот хлеб, говорили, что это мама беспокоится обо мне, потом зимой так же на завалинках лежал кусочек хлеба, и меня бабушка отправляла забрать его. Кто клал, неизвестно. В следующем году приехал за нами отец. Он окончил войну в Берлине и там продолжал служить.
Когда отец шёл по улице, я побежал к нему навстречу, плача и радуясь, со слезами. Он был одет в зимнюю военную гимнастерку. Отец привез коробку масла или маргарин, много ржаных сухарей, а потом нас всех положили в больницу, так как у меня и у Нели были цыпки, также в больнице лежал Яша с больной ногой. Врачи собирались отрезать её, но Буся и отец согласие не дали. Пролежав неделю в больнице, оформив все документы, мы уехали в Москву, где поселились у знакомой, которую отец знал с 44 года. В столице показали Яшу врачам, они также подтвердили, что надо резать ногу, иначе будет гангрена. Отец опять не согласился, и мы поехали в Берлин (по месту его службы). Там, в больнице Шарите (одна из крупнейших клиник в Европе) брата показали хирургу, который осмотрев его, немедленно оперировал: под гнилой костью росла уже другая кость, таким образам нога была сохранена, но 4 года он ходил с клюшкой и только в 51 году стал передвигаться самостоятельно».
Так были перевёрнуты военные и послевоенные страницы, самые драматические в жизни одной семьи, похожие на тысячи и тысячи таких же семейных историй в нашей стране. К воспоминаниям Евгения Борисовича Злобинского, единственного оставшегося на сегодняшний день в живых из этой семьи, хотелось бы добавить, что его отец служил с 1936 года в органах госбезопасности. До 1938 г. они жили в Астрахани, где родились мать и старшие брат и сёстры. Затем Борис Евгеньевич Злобинский попал в Сталинград. В годы Великой Отечественной войны его перевели на работу в СМЕРШ. Окончил боевой путь в Берлине в звании майора НКВД. В 1948 году ему присвоили звание подполковника, а потом он перешёл в милицию, откуда в 1956 году, получив звание полковника, ушел на пенсию. Награждён медалями «За взятие Кёнигсберга», «За взятие Берлина», «За победу над Германией», «За боевые заслуги», двумя орденами Красной звезды, орденом Красного знамени, орденом Отечественной войны 2-й степени.
Р. И. Стрельцова (материал предоставил мой родственник, проживающий в г. Пятигорск Ставропольского края, ветеран органов внутренних дел, пенсионер)
Фото
